Ницше Фридрих

Так говорил Заратустра

отставке

Немного спустя после того, как Заратустра освободился от чародея, увидел он опять, что кто-то сидит на дороге, по которой он шел; это был черный высокий человек с исхудавшим, бледным лицом, сильно раздосадовавший его. Горе, -- сказал он в сердце своем, -- вот сидит закутанная печаль, мне кажется, она из рода священников; чего хотят они в моем царстве? Как! Едва избег я одного чародея, -- и вот другой чернокнижник опять становится мне поперек дороги, -- -- какой-нибудь колдун со сложенными руками, какой-нибудь мрачный чудотворец Божьей милостью, какой-нибудь помазанный клеветник на мир, чтоб черт его побрал! Но черт никогда не бывает там, где он был бы на месте: всегда приходит он слишком поздно, этот проклятый карлик и колченожка! Так бранился Заратустра с нетерпением в сердце своем и думал, как бы, не глядя на черного человека, проскользнуть мимо него, -- но случилось иначе. Ибо в этот самый момент его уже увидел сидевший; и подобно тому, кто наталкивается на неожиданное счастье, вскочил он и пошел навстречу Заратустре. Кто бы ты ни был, ты, странник, -- сказал он, -- помоги заблудившемуся, ищущему, старому человеку, с которым здесь легко может случиться несчастье! Этот мир здесь мне чужд и далек, даже слыхал я рычание диких зверей; а того, кто мог бы служить мне защитой, уже нет. Я искал последнего благочестивого человека, святого и отшельника, который один в лесу своем еще ничего не слыхал о том, о чем весь мир знает сегодня. О чем же знает сегодня весь мир? -- спросил Заратустра. -- Не о том ли, что старый Бог не жив более, в которого весь мир некогда верил? Ты говоришь, -- отвечал опечаленный старик. -- А я служил этому старому Богу до последнего часа его. Теперь же я в отставке, без господина, и все-таки я не свободен, нет у меня ни одного веселого часа, разве только в воспоминаниях. Для того и поднялся я на эти горы, чтобы наконец опять устроить себе праздник, как подобает старому папе и отцу церкви -- ибо знай, я последний папа! -- праздник благочестивых воспоминаний и богослужений. Но теперь умер и он, самый благочестивый человек, тот святой в лесу, который постоянно славил своего Бога пением и бормотанием. Его самого не нашел я уже, когда я нашел его хижину -- и двух волков в ней, которые выли об его смерти, -- ибо все звери любили его. И я убежал оттуда. Неужели я пришел напрасно в эти леса и горы? Тогда решилось сердце мое искать другого, самого благочестивого из всех тех, кто не верят в Бога, -- искать Заратустру! Так говорил старик и окинул острым взглядом того, кто стоял пред ним; Заратустра же взял руку старого папы и рассматривал ее долго с удивлением. Посмотри, досточтимый, -- сказал он потом, -- какая прекрасная и длинная рука! Это рука того, кто постоянно раздавал благословение. Но теперь держит она того, кого ты ищешь, меня, Заратустру. Это -- я, безбожный Заратустра, который говорит: кто безбожнее меня, чтобы мог я радоваться наставлению его? и пронизывал своим взором мысли и задние мысли старого папы. Наконец тот начал: Кто его любил и им владел больше всего, тот теперь и утратил его больше всего: -- посмотри, не сам ли я из нас двоих теперь более безбожник? Но кто бы мог этому радоваться! -- Ты служил ему до конца, -- спросил Заратустра задумчиво, после глубокого молчания, -- ты знаешь, как он умер? Правда ли, как говорят, что его задушила жалость, -- что он видел, как человек висел на кресте, и не вынес этого, так что любовь к человеку сделалась его адом и наконец его смертью? -- Но старый папа ничего не ответил, а посмотрел робко в сторону страдальческим, мрачным взглядом. Оставь его, -- сказал Заратустра после долгого размышления, продолжая смотреть старику прямо в глаза. -- Оставь его, он умер. И хотя тебе делает честь, что ты о мертвом говоришь только хорошее, но ты так же хорошо знаешь, как и я, кто он был; и что он ходил странными путями. Говоря с глазу на полуглаз, -- сказал, повеселев, старый папа (ибо он был слеп на один глаз), -- в вопросах Бога я просвещеннее самого Заратустры -- и имею право на это. Моя любовь служила ему долгие годы, моя воля следовала во всем его воле. Но хороший слуга знает все и даже многое, что его господин скрывает от себя самого. Это был скрытный Бог, полный таинственности. Поистине, даже к сыну своему шел он не иначе как потаенным путем. У дверей его веры стоит прелюбодеяние. Кто его прославляет как Бога любви, тот недостаточно высокого мнения о самой любви. Разве этот Бог не хотел быть также судьею? Но любящий любит по ту сторону награды и возмездия. Когда он был